Природа устойчивого недоверия россиян к политической власти

Устойчивое недоверие — это устойчивое отсутствие веры (не до веры) в надежность политической власти, обусловленное собственным опытом наблюдения граждан ее некомпетентных, непонятных, необъяснимых и противоречивых действий. Главным критерием оценки в этом случае есть собственное самочувствие людей, производное не только и не столько от материального благополучия, но и от психотерапевтических и экзистенциальных переживаний, которые связаны с восприятием несправедливости самих баз организации публичной судьбе.

Наряду с этим, чем больше на данный момент власть обещает, что все социальные программы будут реализованы, тем ниже уровень доверия к ней (не только вследствие того что уже разумеется, что она обманывает), но и вследствие того что она оказывается неспособной предложить конструктивный метод коллективного действия во имя принципиального устойчивого развития и изменения ситуации страны.

Иными словами, она оказывается не в состоянии в тяжелой ситуации возглавить коллективное творчество. В чем же обстоятельство аналогичной немощи?

На отечественный взор, обстоятельство кроется в фундаментальном несоответствии между русской и политической властью культурой [1].

Для обозначения предмета конфликта обратимся к общеевропейской практике и попытаемся выяснить сущность, субстанцию политической власти и культуры, т. е. выделим то, что их конституирует. С некоей долей условности предположим, что сущностью власти есть рвение обретения еще большей власти, а сущностью культуры, следуя гегелевскому пониманию культуры как процесса постижения Полного Духа, — дух. Для европейской, в т. ч. русской культуры, для того чтобы рода дух — это христианский Всевышний.

В самом неспециализированном виде конфликт между политической властью и культурой возможно обозначить как вмешательство власти в область духа. Вероятно ли это?

В случае если быть может, то как именно это осуществляется? Каков итог этого вмешательства?

Увидим, что «дух (либо Всевышний), не будучи человеком либо группой людей, т.е. равным тому либо тем, от кого власть исходит и на кого она в большинстве случаев проецируется, по определению не может реагировать на людскую власть, следовательно, он неизменен»[2]. В случае если признать, что земная власть бессильна перед духом, то появляется естественный вопрос, каковы ее цели вмешательства в культуру, субстанцией которой выступает дух.

Носителем духа есть духовный человек. В случае если политическая власть не может влиять на дух так, как она способна оказывать влияние на людскую волю, то, разумеется, объектом ее действия делается производные и духовный человек его духовной деятельности — сокровища и смыслы. Не будучи способна поменять дух, власть пытается сократить или полностью закрыть доступ духовного человека к Полному Духу либо же заблокировать возможность реализовывать смыслы и духовные ценности в собственном поведении, а кроме этого распространять, передавать их вторым. На данный факт, в частности, обращает внимание З. Бауман, утверждая, что «путь к вечности для современного западного человека всецело перекрыт, и ему остается сосредоточиться на собственной жизни, на собственном телесном существовании, отыскать в нем ценность и смысл»[3].

Вправду, в логике публичного устройства современного западного общества открытость человека трансцендентному миру, его свойство выходить за границы социальной действительности рассматривается как угроза социальному порядку.

Так, П.Бергер и Т.Лукман уверенны, что «не смотря на то, что открытость — миру и характерна природе человека, преимущественные права на нее постоянно предъявляет социальный порядок. Возможно заявить, что характерная природе людской существования открытость — миру постоянно трансформируется (и, в сущности, должна быть трансформирована) социальным порядком в относительную закрытость — миру»[4]. Не углубляясь потом в эту проблему, резюмируем, что политическая власть Запада целенаправленно блокирует процесс самотрансценденции личности, т. е. его связи с Безотносительным Духом, якобы в заинтересованностях порядка. Данный подход имеет давешнюю традицию в западной политике, восходит к периоду Восстановления и высказывает начавшийся в то время процесс секуляризации.

Политической власти он нужен чтобы иметь громадную власть над человеком, потому, что неизменно легче руководить и манипулировать тем, кто лишен духовного начала, трансцендентных смыслов.

Какую цену платит в этом случае человек? Отрицание самотрансценденции его существования искажает само существование. Оно овеществляется.

Бытие сводится легко к вещи. Бытие человека деперсонализируется. И, что самый принципиально важно, субъект преобразовывается в объект.

Отрицание самотрансценденции закрывает дверь для ценностей и нравственных смыслов, мотивы и субъективные основания замещаются процессами обусловливания и становятся инструментом манипуляции человеком. Как раз овеществление открывает дверь манипуляции. И напротив, тот, кто планирует манипулировать людьми, обязан сперва овеществить их. Овеществленная личность лишена целостного мировосприятия и опоры в трансцендентных сокровищах, потеряна ее социокультурная функция — перемещение к людской методу бытия, к любви как высшему смыслу, минимизировано пространство ее свободы.

Как отмечает Ж. Бодрийяр, личность в обществе потребления, избавляясь от «повязанности религиозными и моральными структурами» обретает свободу «де-юре в качестве человека, но-де-факто — только в качестве рабочей силы, то имеется свободу реализовывать себя как рабочую силу»[5].

В один момент видоизменяется и культура. Утрачивая смыслы и нравственные ценности, она теряет значение и глубину базы развития личности, делается элементом отдыха и досуга, преобразовываясь в товар. Рынок содействует этому замкнувшемуся на самом себе процессу воспроизводства культуры, расширяя до бесконечности пространство массовой культуры.

Изложенный подход характерен для западной модели политической власти и общественного устройства, базирующейся на сокровищах номинализма и индивидуализма.

Манипуляции, осуществляемые политической властью в течение продолжительного времени по отношению к духовному человеку, обусловили изменение западной культуры в цивилизацию с культом тела и быта. Исходя из этого возможно заявить, что западная культура и западная политика достаточно согласованы, не смотря на то, что данный факт, как мы видим, не есть гарантией устойчивого порядка. Более того делается очевидным, что агрессивное вмешательство власти в область духа сыграло с европейцами злую шутку, оно уничтожило землю самоидентификации, «обескровило» европейскую нацию, очень снизило ее иммунитет.

Единственным действенным противовесом очень утилитарному мышлению и обезличивающему, деморализующему влиянию массовой культуры есть внутренний трансцендентный опыт индивида. Данный опыт зиждется на способности человека выйти за пределы самого себя, направить себя на что-то вне себя, на умении сохранять напряжение между «я есмь» и «я обязан», между идеалом и реальностью, между смыслом и бытиём.

Но формирование аналогичного опыта требует другой модели политической власти и публичного устройства.

Но как раз западная модель организации политической власти и общественной жизни была воспринята в постсоветской России в качестве методологической базы ее реформирования. Наложение ее на русскую культуру, владеющую богатой духовной традицией, стало причиной острый конфликт между культурой и политической властью, а шире — между обществом и политической властью, вызывая у последнего большое недоверие к осуществляемым реформам.

Ужасная неточность реформаторов пребывает в неадекватной оценке организационной стороны людской бытия как культурно-нейтральной категории. В это же время и модель политической власти, и модель публичного устройства имеется культурные формы, органически связанные с отечественной культурой и обусловленные ею. Игнорируя значение культуры как базы всех действий и социальных отношений, политическая власть загрузила страну в неизменно углубляющийся системный кризис.

Ее стратегия зиждется на двух мифах, каковые усиленно внедряются в публичное сознание.

Первый миф разглядывает технологический и экономический прогресс в качестве социального идеала. Второй — приписывает практикам людей и индивидуальным целям темперамент «конечной инстанции», исключающей наличие каких-либо высших смыслов, неспециализированного блага. Оба мифа утверждают сугубо утилитарный тип сознания, отнимают возможность осмысленного отношения к судьбе, игнорируют пространство и роль человеческого духа. Но хотелось бы напомнить идея, которую Л.Н.Толстой положил в уста князя Андрея Болконского незадолго до Бородинского сражения: «Успех ни при каких обстоятельствах не зависел и не будет зависеть ни от позиции, ни от оружия, ни кроме того от числа;… а от того эмоции, которое имеется во мне, в нем, в каждом воине… Кто будет злей драться и себя меньше жалеть, тот и победит». Похоже, что, не обращая внимания на недавнее публичное многодневное чтение романа, уроки великого писателя не были освоены.

Русские люди, унаследовавшие душу Византии, всегда устремлялись к реализации идеи внеэкономической цивилизации: качество жизни и жизненный успех они, в первую очередь, связывали с бытием и лишь позже с потреблением. Эта особенность и определяет их силу духа, и лишь духовно наполненная судьба воспринимается ими как полноценная. Это не значит, что они не ценят материальное благополучие либо комфорт, но в отличие от западного обывателя, этим не ограничиваются. Они стремятся получить суть собственной судьбе, прорываясь за границы быта.

Увидим кроме этого, что технологический прогресс, о котором якобы печется политическая власть, постоянно несёт с собой расширение пространства рисков, преодоление которых предполагает одновременный переход на более большой уровень контроля, обеспеченный возросшей свойством человека к саморегуляции, и новыми правилами социальных взаимоотношений, иными словами — более большим уровнем культуры.

Но, культура незаменима и в деле интеграции общества, где неспециализированные сокровища выступают более надежными скрепами, чем личные интересы.

Предстоящие политические действия механического характера, т. е. несогласуемые с смыслами и ценностями отечественной культуры, не смогут привести к успешному ответу ни одной из задач развития ни в социальной, ни в экономической сфере.

Целенаправленное распространение потребительских сокровищ очень сжимает пространство бытийных смыслов, т. е. таких смыслов, в локусе которых традиционно пребывало русское общество и каковые сопутствуют становлению, духовному росту человека, происхождению самой человечности.

Это приводит к тому, что за границами массового сознания и общественного устройства остаются фактически человеческие интересы, реализация которых и делает жизнь полноценной.

Так, игнорируется право служения отечеству, потому что служение определяется бытийными смыслами. Но целью и содержанием труда в настоящее время (независимо от сферы его приложения — образование, наука, мастерство, национальное управление либо политика) делается только зарабатывание средств, чем больше, тем лучше.

Упраздняется публично-значимое содержание труда, потому, что, независимо от вида занятий, любой трудящийся проявляет себя не как человек, приносящий пользу вторым людям, а только как носитель определенных компетенций и функций, как производитель соответствующих одолжений.

Рвется духовная связь между людьми, которая обеспечивается только высоким смыслом совместного бытия, на уровне поведения проявляющаяся в самоотверженности, братолюбии, сострадательности, воздержании, милосердии, кротости, искренности и правдолюбии. В отсутствии этого смысла люди пробуют оправдать совместное существование извлечением обоюдной пользы либо пользы. На смену духовной близости приходят сугубо прагматические, инструментальные отношения, разрушающие нравственную ткань единства нации — архетипы, традиционно регулирующие устойчивость социума.

Исчезает чувство целостности, самоидентичности и полноценности людской личности, потому что в различных сегментах социальных взаимоотношений она воспринимается либо как товар, либо как ресурс, либо как фактор, либо как капитал. Личность полностью и всецело определяется формальными параметрами и совсем не зависит от качественных изюминок.

В аналогичной ситуации тяжело аргументировать призывы к детям — быть хорошими, честными, правдивыми, важными, мужественными и т. д. Им не ясно, для чего это нужно, поскольку социальный запрос на нравственный вид отсутствует. В то время, когда личностный духовный потенциал не имеет сокровище, он быстро ветшает.

Теряется чувство действительности, потому что людям всегда внушается ошибочность их умозаключений и наблюдений, иллюзорность их потребностей. В то время, когда большая часть из них обнаруживает, что им делается более не по карману привычный ассортимент продуктов, им внушают, что и Национальный банк, и Правительство делают все нужное для благополучия народа.

В то время, когда все чаще появляется обстановка тяжёлого выбора: что купить — нужную книгу, билеты в театр (на концерт) либо одежду для детей, их призывают не забывать, что за последние годы отечественная экономика удвоилась. Сталкиваясь с молодежью, принимающей свободу как отсутствие сокровищ, направляться не терять веры в эффективность реформы образования. В то время, когда в национальной поликлинике доктор предоставляет услуги, обусловленные не состоянием больного, а установлением страховой компании, больной обязан уверовать в правильность реформы, происходящей в здравоохранении. Тяжело избавиться от мысли, что свойство людей к осмыслению и чувствованию избыточна.

От них требуется лишь одно — делать вид, прикидываться, что все в порядке. Симулякры и имитация деятельности становятся главным методом поведения.

Пугающе очевидна неспособность политической власти к социальному проектированию. Ей не удается совместить новые социальные разработки с ценностями и высшими целями, каковые нельзя реализовать как некое «яркое будущее», но которыми наполнена людская их игнорирование и жизнь несет угрозу людской духу.

Иными словами, власти оказывается не по плечу ответ морали совмещения и задачи политики, правды и закона, справедливости и эффективности, ответственности и свободы. В результате этого ущемленные духовные потребности личности трансформируются во внутреннее психотерапевтическое напряжение, а его предстоящее нарастание угрожает уже публичному порядку. Так, духовная энергия, лежащая в основании великих побед России и составляющая ее главное сокровище и залог успешного развития, в силу неверных действий власти, может не в первый раз направиться на разрушение.

Политическая власть была неспособной к оформлению в политическую элиту, т.е. к правлению лучших людей, владеющих высокими качественными чертями (разумом, преимуществом, серьезностью, справедливостью, правдивостью, безусловной любовью к Отчизне). При отсутствии бытийных смыслов она выродилась в правящий класс, потерявший интерес к моральным качествам общества и человека.

Стоящая на позициях индивидуализма и западного номинализма власть теряет возможность возглавить культурное творчество русского народа на базе ценностно-ориентированной коллективной воли к будущему. Такая воля предполагает интенсивное переживание метафизического смысла истории, характерное русской ментальности и раскрывающее возможность честного мира, заслоняемую сейчас конъюнктурной моралью успеха и потребления.

Резюмируя изложенное, выделим, что главным конфликтом современной России есть конфликт между русской культурой как политической властью и пространством духа, настаивающей на овеществлении людской бытия при помощи устранения духовных форм организации манипуляции и общественной жизни смыслами и ценностями. Данный конфликт обостряется по мере расширения религиозного опыта людей. Власть, наивно полагая, что причастность людей религиозным институциям канализирует их духовную энергию, деятельно демонстрирует собственную внешнюю приверженность религиозным ритуалам.

В это же время, возрастающее религиозное чувство людей, независимо от их конфессиальной принадлежности, отвергает всякие симулякры и требует подлинного нравственного обрамления власти. Объективная потребность в нахождении новых векторов развития, которая связана с задачами и планетарного выживания, ставит власть перед выбором: или включиться в работу по преобразованию совокупности базисных сокровищ, которыми приходится руководствоваться в текущий момент, а соответственно и собственного внутреннего мира, преобразовываясь, так, в политическую элиту, либо, как не редкость в таком случае, уступить дорогу вторым, владеющим свойством к аналогичной работе.

Но оговоримся, разрешение обозначенного конфликта лежит не в плоскости смены персоналий, а замены организационных форм политической власти и общественного устройства, их производности от духовной традиции русской культуры, столетиями поддерживающей русскую единство и государственность многоэтнического и многоконфессиального народа, снабжающей ценностные ориентиры людских поступков и выборов. чаяния и Умонастроения современного русского общества связаны не лишь с устойчивой экономической обстановкой, но и с сокровищами честной организации публичной судьбе.

Политическая власть, игнорирующая второе, не сможет удачно осуществить и первое.

Расширение пространства духа в организации публичной судьбе связывается, в первую очередь, с утверждением в публичном сознании идеала как универсального и безотносительного нравственного представления о благом и должном. Эта идея находит подтверждение и в концепции А. С. Ахиезера.

В собственном основополагающем труде «Российская Федерация: критика исторического опыта» он пишет о том, что сохранение устойчивости русского социума в условиях, создающих для него напряженность, которую социум обязан дать добро через трансформацию собственного внутреннего порядка, сопровождается медиацией — согласованием позиций, поиском согласия. Это быть может, как думает Ахиезер, через утверждение нравственного идеала — особенного духовно-нравственного и ценностного регулятора, под которым создатель осознаёт «фокус системы ценностей, гиперцентр нравственного идеала культуры, личностной культуры, эмоционально и интеллектуально нацеливающей личность, общество… Воплощение идеала при определенных условиях может стать базой объединения больших весов людей, социальным интегратором, цементирующим общество»[6].

Нравственный идеал на уровне общества — это образ честного устройства публичной судьбе, верховная цель публичного бытия.

В его возможности покупают суть и поддаются оценке все виды людской деятельности (политической, управленческой, законодательной, научной, преподавательской, врачебной и т. д.), а цели каждой из них становятся средством по отношению к высшей цели, образуя единую смысловую иерархическую совокупность. Публичное бытие обретает сквозной суть. Возможно утверждать, что нацеленность на идеал выступает как основание смыслового единения всех участников общества.

Смысловое единство, в рамках которого любая людская судьба, каждый поступок и деятельность обретают собственный суть, есть высшей формой интеграции общества.

Для каждого отдельного человека идеал выступает как образ совершенства людской личности и людских взаимоотношений. Потому, что человек — существо незавершенное, т. е. не имеющее предзаданности в собственном поведении и находящееся в ходе постоянного становления, он испытывает недостаток в нравственном идеале как некой безотносительной точке опоры на своем пути. Благодаря идеалу человек приобретает возможность трансценденции, выхода за границы собственного физического существования, самоизменения. Нацеленность человека на идеал проявляется, по мысли Канта, в хорошей воле, т. е. чистой от мыслей пользы, наслаждения, бытовой рассудочности и других житейских мотивов.

Отсутствие эгоцентрических мотивов обнаруживается в рвении к идеалу как глубинная абсолютная личностная мотивация, т. е. свободная от внешних по отношению к ней обстоятельств — социальных, политических, психотерапевтических, природных. Как раз наделенный аналогичной мотивацией человек обретает человечность в самом высоком значении этого слова и в один момент устойчивость. В данной логике максимально высоко социально и материально должны поощряться представители самых жертвенных и духовно значимых служений.

Во-вторых, направляться сказать о формировании необычного «культурного пакета», представляющего собой совокупность социально желательных культурных образцов поведения, согласуемых снова же с отечественной культурой. В отличие от нравственного идеала, являющего собой смыслообразующую конструкцию, воздействующую на развитие внутреннего ценностно-смыслового мира человека, культурный пакет направлен на его социализацию, т. е. на оснащение его культурными методами поведения, разрешающими ему удачно взаимодействовать с вторыми людьми.

Он призван организовать большой уровень поведенческой культуры как наиболее значимый компонент качества судьбы. В таком виде он может рассматриваться как методологическая база осуществления функции социализации разными социальными университетами (семья, совокупность образования, армия, СМИ, искусства и учреждения культуры, производственные организации).

В-третьих, нужно обогатить содержание концепции качества судьбы, которое в современном понимании выступает собственного рода вектором оптимального социального развития.

Обогащение концепции предполагает внимание к культурным и духовным потребностям человека. В настоящее время уровень качества судьбы рассматривается как социально-экономическая категория, т. е. фиксирующая положение человека в социально-экономическом пространстве на базе объективных показателей (зарплаты, уровень образования, длительность судьбы и т. д.). Подобный подход всецело игнорирует значение культуры как фактора, обусловливающего природу, характер и сущность всего происходящего в обществе, отказывая тем самым человеку в основании его самоидентичности.

В это же время, существует яркая связь между удовлетворением индивида условиями собственной жизни и их соответствием архетипам и ценностно-смысловой матрице конкретной культуры нации, сложившейся в течение столетий.

Это событие принципиально меняет представление о качестве судьбы как культурно-нейтральной категории. Более того, и субъективные оценки качества судьбы, в большой степени отражающие совокупность личностных сокровищ, находятся в зависимости от публичного идеала. Разумеется, направляться двигаться по пути формирования русского стандарта качества судьбы, обогащенного духовно-экзистенциальными чертями, в отличие от западного стандарта, центрирующего материальные характеристики. Изменение представления о качестве судьбы спровоцирует трансформации в индикаторах и параметрах управления, тем самым перенастроит совокупность управления, сделает ее более чувствительной ко всей полноте людских интересов и потребностей, включая духовные.

 Предлагаемые меры, на отечественный взор, создают сохранения ценности и возможность осознания конструктивного противодействия и личностного бытия «бездушным» механизмам современного публичного устройства, принципиально противоречащим духовной традиции русской культуры, высказывающей неуклонное рвение к нравственному идеалу.

Исходной точкой рассуждений явилось понятие людской свободы как необязательного осмысленного выбора. Исходя из этого крайнее сужение пространства бытийных смыслов угрожает, в первую очередь, свободе человека. Свобода возрастает по мере того, как устанавливается сообщение человека не лишь с социальными университетами (потому, что человек благодаря свойству к трансценденции неравномасштабен обществу), но и с Полным Духом (полными сокровищами), дающими ответы на вечные вопросы: о предопределении человека, о смысле его смерти и жизни.

В этом случае человек снова обретает субъектность, он приобретает возможность вправду расширять и обновлять пространственные и содержательно-культурные стороны бытия и гуманизировать структуру порядка.

Источник: rusrand.ru