Лев Гумилев: страсть, Путин и власть

Ежегодное обращение Владимира Владимировича Путина к Федсобранию в Георгиевском зале Кремля является фестивалем сверкающей хрустальной роскоши в прямом эфире. Более 600 чиновниковов заполняют зал шиком собственных костюмов: актуальные дизайнерские костюмы, головные уборы национальных меньшинств, похожие на башни прически, платья от Шанель, рясы, тюрбаны, галуны и погоны, а кроме этого нелепо высокие форменные фуражки. Неуклюже сидя на белых стульях с твёрдыми спинками, госслужащие знают, что собрались на изнурительный трехчасовой урок ораторского мастерства.

В то время, когда на сцене появляется президент, зал взрывается аплодисментами. Шепетильно отобранные представители русском элиты знают, что их положение, состояние, будущее и собственность зависят от этого человека. Они знают, что грядущая обращение будет содержать серьёзные намеки на то, какую форму примет их будущее.

Госслужащие ловят каждое слово Путина, чтобы выяснить, какие конкретно программы возьмут финансирование, а какие конкретно — нет. «Кремлинологи» наблюдают, кто рядом с кем сидит. Журналисты сохраняют надежду, что Путин сообщит что-то угрожающее либо малопристойное (он довольно часто так говорит), и в течение нескольких секунд его слова становятся хэштегом в Твиттере. В декабре 2012 года все следили, как Путин, заметно хромавший на встрече с президентом Израиля Шимоном Пересом и смотревшийся нездоровым, справится со собственной речью.

Он нормально справился, но никто не обратил внимания на самое ответственное в том выступлении: мимолетное упоминание латинского термина в русской форме, раздавшееся приблизительно на пятой минуте выступления. «Наряду с этим желаю, дабы все мы отчётливо осознавали: ближайшие годы будут решающими», — сообщил Путин, привычно намекая на будущие катаклизмы. — «Кто вырвется вперёд, а кто останется аутсайдером и неизбежно утратит собственную самостоятельность, будет зависеть не лишь от экономического потенциала, но в первую очередь от воли каждой нации, от её внутренней энергии; как сказал Лев Гумилёв, от пассионарности, от свойства к перемещению вперёд и к переменам».

Упоминание в речи Путина странного Льва слова и историка Гумилева пассионарность мало что означает для непосвященных, но тем, кто знаком с консервативными националистическими теориями, пробившимися в русского политику по окончании окончания Холодной войны, оно сообщило многое. Это был хороший кремлевский сигнал, того типа, что в США именуют «собачий свисток», то имеется, посыл, что использован для обращение к определенной группе, и не считая нее, никто не осознает его подлинное значение. Путин разрешил понять, что кое-какие круги смогут опереться на его познание и помощь, причем, не имея возможности сделать такое заявление открыто, он сделал это в неясной форме.

Слово «пассионарность» не поддается несложному переводу, но те немногие, кто знал его происхождение, срочно обратили на это внимание. Через семь месяцев по окончании возвращения на пост президента Путин отправил элите узкий сигнал о том, что с ним в Кремль прибыли новые идеи. Идеи, каковые всего пара лет назад казались маргинальными либо сумасшедшими, неожиданного проявились в самой ответственной речи Путина в том году.

Эти идеи еще более светло показали себя 15 месяцев спустя, в то время, когда русские воины тайно захватили аэропорт и другие транспортные узлы в Крыму, спровоцировав эффект домино, вылившийся в войну на востоке Украины. Вместо мягкого, гражданского патриотизма двух предшествующих десятилетий, Путин начал продвигать бьющий себя в грудь национализм с агрессивными сокровищами в виде жертвенности, дисциплины, бесстрашия и преданности.

Путинское определение «пассионарности» (термин образован от латинского слова passio) носило частично научный темперамент. «Свойство к перемещению вперед и к переменам» — это один из дорог растолковать то, что имел в виду Гумилев, не смотря на то, что верно кроме этого сообщить «свойство терпеть страдания». Это была аллюзия на распятие Христа и Новый завет, о которых мечтал Гумилев во время 14-летнего заключения в сибирском лагере.

Трудясь на прокладке Беломорканала в 1939 году, где арестанты массово погибали от истощения и переохлаждения, Гумилев изобрел термин «пассионарность». Как он растолковал в собственной книге «биосфера и Этногенез Почвы», написанной в 1979 году и ходившей в Самиздате до 1989 года, главным показателем величия помогает самопожертвование.

Видя осуждённых, вынужденных жить, как животные, дабы выжить, он заключил  , что моральные правила, братство и дружба помогают не показателем людской прогресса, а являются инстинктивное побуждение, во все времена отличавшее людей от животных.

Проработав историком со второй половины 1950-х годов до финиша собственной жизни, Гумилев получил известность как эксперт по кочевым населениям украины Евразии: скифам, хунну, гуннам, тюркам, киданям, монголам и тангутам.

Их история представляет собой не благоразумия и прогресс просвещения, а нескончаемый круг миграции, геноцида и завоевания. Каждые пара столетий кочевники вылетали из степей, разрушали процветающие государства Европы, Азии и Ближнего Востока, по окончании чего растворялись в тумане истории так же скоро, как и оказались на исторической сцене. Из борьбы выходили победителями не те общества, кто лидировал по достатку, разработкам либо просвещенности. Нет, победители отличались чем-то наподобие virtu, обрисованного Макиавелли, боевого духа либо воинственности. Арабский средневековый философ Ибн Хальдун именовал племенную солидарность кочевников, грабивших цивилизованные города, термином «асабия».

Гумилев внес предложение «пассионарность».

* * *

Эта мысль несла в себе зародыш нового русского национализма. В поздние времена Гумилев прославлял евразийство, теорию, показавшуюся в 1920-х годах в среде русских эмигрантов.

Тоска по отчизне и травма от большевистской революции привели их к отрицанию возможности превращения России в западную, буржуазную страну. Они считали, что Просвещение, как форма европейских социальных теорий, принесло России лишь разрушение и геноцид, в то время как в дикой судьбе гуннов, монголов и тюрков была гармония. Степи и леса внутренних районов континента традиционно стремились собраться под одним знанием имперского завоевания. Они — и Гумилев — вычисляли русских последним воплощением этого континентального единства, существующего всегда.

Теории Гумилева стали стандартом для поколения русских консерваторов, усмотревших в них рецепт для интернационализма и сплава национализма в основополагающую идею превращения Евразии в единую политическую структуру, более-менее в границах СССР. Гумилевское евразийство, актуальное слово в официальных кругах, вдохновило путинский Евразийский альянс, о котором он поведал в первый раз в 2011 году, через семь дней по окончании того, как заявил о намерении возвратиться на пост президента. Путин заявил, что Российская Федерация объединится с вторыми бывшими советскими республиками в новый альянс, не похожий на прошлые. Но мало кто верил, что в новом альянсе Кремль не будет играться основную скрипку.

Достаточно парадоксально, что идею нового альянса внес предложение человек, так настрадавшийся от ветхого альянса. Лев Гумилев был сыном известных русских Анны — Николая Ахматовой и поэтов Гумилева. Коммунисты расстреляли Николая Гумилева в 1921 году. Ахматова воплощала в себе совесть русского народа в самые мрачные времена сталинских чисток.

Она посвятила сыну известное стих «Реквием».

В 1938 году Лев, студент Ленинградского университета, был арестован в общежитии и послан в трудовой лагерь в Арктике. 17 месяцев его мать ожидала   и писала письма в НКВД, умоляя поведать ей о судьбе сына. Собственную борьбу она обессмертила в собственной самой известной поэме «Реквием». Сочетая в себе элегию, свидетельство и горестный плач, поэма достигает кульминации в самом известном четверостишии:

Семнадцать месяцев кричу,
Кличу тебя к себе,
Кидалась в ноги палачу,

Ты ужас и сын мой.

Лев редко появляется в вторых ее произведениях, а она довольно часто проявляется в его работах. У каждого были собственные обиды.

Ахматова знала, что любой ее поступок ударит по сыну, и его существование ограничивало ее творческую свободу. Она ничего не имела возможность сделать с этим и вычисляла себя важной за него, принимая его как узду собственного поэтического дара, что отказывалась применять в течении десятилетий.

Во времена господства советской идеологии, подчеркивавшей самоотверженный коллективизм и рыдающих широкоплечих храбрецов, поэзия Ахматовой с личными влюбленными, нежной страстью и отчаянием, была подрывным элементом. Это был ее парадокс — бессердечная публичность ее личной жизни.

Это мешало Льву, храбрецу «Реквиема», сказавшему, что, не смотря на то, что поэма была посвящена его смерти, на самом деле, мать писала о себе.

«В чём дело, я осознаю», — жаловался он в письме Эмме Герштейн, бывшей возлюбленной и близкой подруге. — «Мама, как натура поэтическая, страшно ленива и эгоистична… А для неё моя смерть будет предлогом для надгробного стихотворения о том, какая она бедная — сыночка утратила, и лишь».

Привязанность Гумилева к матери граничила с неврастенией. У него случались детские истерики (кроме того по окончании сорока лет), если она игнорировала его («Мама мне не пишет. Возможно, я снова стал жертвой психотерапевтической игры»).

Он кроме этого страшно ревновал ее к любовникам и другим мужьям, бывшим у Ахматовой по окончании смерти Николая Гумилева. По окончании первой встречи Герштейн сказала, что Лев Гумилев не интересуется девочками и обожает собственную мать. Быть может, это совпадение, но Гумилев в первый раз женился лишь в 1967 году, через год по окончании смерти Ахматовой. В собственной автобиографии Герштейн пишет, что политические работы Гумилева оформились по окончании ее смерти, как замена матери.

Будучи сыном Гумилева и Ахматовой, Лев рос с ощущением собственного определенного положения, но наряду с этим на него давила необходимость соответствовать их ожиданиям.

Все известные современные русские поэты — Борис Пастернак, Марина Цветаева, Осип Мандельштам — были приятелями его матери. Самой важной стала для него встреча с Мандельштамом.

В 1933 году в СССР поднималась сталинская машина террора. Интеллектуалы, уже жившие в нужде и изоляции, сейчас столкнулись и со страхом.

Они стали вести собственные дискуссии лишь шепотом и на кухнях, но и это не обеспечивало безопасности. В том году Мандельштам сочинил поэму так забавную и оскорбительную для диктатора, что он не решился записать ее. Вместо этого он поручил Герштейн и женя заучить поэму наизусть. Гумилев был одним из первых слушателей Мандельштама, как поведала его супруга Надежда. Одним из тех, кому поэт прочёл по памяти стихи, дабы определить реакцию.

Она писала, что всех первых слушателей Мандельштама ожидала нелегкая судьба. Скоро поэма разошлась и всех слушателей, включая Гумилева, потащили на допросы. Гумилева спасло вмешательство Пастернака в 1935 году. Но в 1938 году его арестовали повторно и послали копать Беломорканал вместе с еще двумя «заговорщиками», назвавшими имена друг друга под пытками.

Гумилев был внимательным наблюдателем жизни и своей жизни вторых заключенных, зэков. В поздних интервью и статьях в изданиях он с громадным интересом и какой-то странноватой отстраненностью говорил о наблюдениях за сотрудничеством людей, появлявшихся в фактически первобытном состоянии и пробовавших выжить.

Его теории относительно роли природы в публичных отношениях стали главной для последующей отвлечённой карьеры. Какой тип взаимоотношений складывается между людьми, в то время, когда все, что их интересует, это выживание? Лагерная судьба стала его лабораторией.

И неспешно он осознал, что, не обращая внимания на насилие и жестокость, жизнь осуждённых не совсем соответствовала Гоббсу — войне всех против всех. Существовали некие правила публичной организации, казавшиеся незыблемыми.

Гумилев подчернул, что зэки, вне зависимости от происхождения, уровня образования либо культуры, стремились создавать мелкие группы по два-четыре человека. Он писал, что «Это настоящие консорции, члены которых обязаны друг другу взаимовыручкой и взаимопомощью. Состав таковой группы зависит от внутренней симпатии ее участников приятель к приятелю».

Члены таковой группы будут защищать друг друга и готовы на жертвы приятель для приятеля.

Данный процесс по созданию порядка из хаоса был универсальным. К примеру, в лагере были кроме этого уголовники, те, кто совершил уголовные правонарушения, в отличие от политических, за каковые осудили Гумилева и его круг.

Но и они тяготели к отделению бесправия от соблюдения закона. Уголовники дробили себя на две группы — «урки», каковые выполняли неформальный кодекс преступников, и «хулиганы», каковые не выполняли. Появление порядка из хаоса, которое он замечал, произвело глубокое впечатление на Гумилева и легло в базу исторической теории, сделавшей его известным.

Забивая сваи в вечной мерзлоте и видя смерть осуждённых от переохлаждения и истощения, Гумилев неспешно увлекся иррациональностью истории.

Одним из примеров, каковые он довольно часто приводил в собственных работах, был поход Александра Великого в Азию.

«Чего для Александр Филиппович отправился сперва на Грецию, позже на Персию, позже на Среднюю Азию, а позже на Индию?» По его словам, царь кроме того трофеи из этих государств не имел возможность доставить в Македонию. Существует некое «уровень качества, толкающее людей на следование иллюзорным, а не настоящим целям. От слова «страсть» (латинское «passio») я это свойство и назвал пассионарностью».

Выйдя на свободу в 1956 году по окончании второго заключения в тюрьме в Сибири, Гумилев поступил на работу в Университет географии при Ленинградском университете.

Его первыми публикациями была трилогия о степных народах: «Хунну», о кочевниках, терроризировавших семейство Хань в Китае, «Древние тюрки» и «В отыскивании мнимого царства», о монголах. Но его прозрение по поводу пассионарности он держал при себе. Десятилетиями он ничего не сказал о собственном открытии биологического импульса, толкающего людей на нерациональные поступки.

Его теории в лучшем случае были неортодоксальными, а в нехорошем — эксцентричными. В работах Гумилева пассионарность — это измеримое количество ментальной и идеологической энергии данной нации в данное время.

Он верил, что может вычислить ее количество с помощью впечатляющих уравнений и изобразить на графике. Он кроме того придумал ее знак как математическую переменную — Pik.

В 1970 году Гумилев разместил статью в издании «Природа», изложив идею «этноса» — что-то похожее на нацию либо этническую группу. Он вычислял этнос базисным элементом всемирный истории и именовал национальную либо этническую принадлежность универсальным явлением, что говорит о ее глубокой базе.

Опираясь на созданные в лагере теории, Гумилев сказал, что этническая идентичность была не социальным явлением, а биологическим инстинктом, требующим купить стереотип поведения в начале судьбы. Он сказал, что не бывают людей вне этноса, и любой, кого ни спроси, ответит без колебаний, что он русский, француз, перс, масай и т. д.

Гумилев вычислял существование этноса результатом проявления пассионарности, инстинкта самоотречения. Этнос от несложной смеси языков, исторических опытов и религий отличает наличие неспециализированной цели и готовность пожертвовать собой во имя ее успехи.

Он сказал, что этнос начинается с действий маленькой группы пассионариев.

Идеи Гумилева встретили острую критику со стороны советских отвлечённых кругов, заметивших в них попытку растолковать социальное явление биологическими изюминками, а таковой подход был неприемлем из-за сходства с фашизмом. Нужно дать должное Гумилеву, он не изобретал расово-этническую теорию национализма, а  , что рвение идентифицировать себя с нацией так очень сильно, что должно быть значительной частью людской натуры.

В случае если коллеги Гумилева объединились против него, то он приобрел помощь с неожиданной стороны — от участников ЦК Компартии. Одним из них был Лев Вознесенский, сын ректора Ленинградского университета, разрешивший Гумилеву обезопасисть диссертацию в 1949 году, до того, как его самого вычистили. Вознесенский был в одном лагере с Гумилевым и поддерживал отношения с ним и по окончании освобождения. Позднее он стал участником ЦК и имел возможность оказать помощь приятелю собственного отца. В собственных мемуарах Вознесенский писал, что без помощи друзей работы Гумилева вряд ли заметили бы свет.

Но самым влиятельным втором Гумилева, много раз поднимавшимся на его сторону в ожесточённом противостоянии с вторыми учеными, был будущий узнаваемый консерватор, в 1970-х годах занимавший влиятельный пост в Президиуме Парламента — Анатолий Лукьянов. Неспешно он стал главой ЦК и главой Президиума.

Я встретился с Лукьяновым в Москве в 2009 году.

За чаем с пирожными в «Пушкине» он вспоминал о дружбе с уверенным антикоммунистом Гумилевым и о том, каким парадоксом это должно было бы быть. В 1970-х годах Лукьянов был энергичным советским бюрократом. В 1991 году он сыграл громадную роль в попытке свержения Михаила Горбачева, что стоило ему свободы и политической карьеры. Но он — непростой человек.

Будучи непреклонным марксистом, он обожествлял Ахматову. У него имеется запись того, как Гумилев просматривает «Реквием».

Следующие два десятилетия Лукьянов защищал Гумилева. Конфликты в отвлечённых кругах довольно часто решались по звонку главы Президиума Парламента либо председателя ЦК. «Я постоянно мог позвонить ленинградским госслужащим, создававшим помехи работе Гумилева, и они бы послушались меня, — сказал Лукьянов. — Это было не для демонстрации моей силы, легко я осознавал значимость работы Гумилева».

Для Лукьянова теории Гумилева представляли собой что-то совсем новое — не марксизм и не национализм, а некоторый сплав интернационализма и национализма, с неосознанной симпатией к народу СССР, к тысячелетнему единству внутренней Евразии и с тайным недоверием к Западу. «В случае если обрисовывать его в партийных терминах, — сообщил Лукьянов, — то Гумилев был интернационалистом.

Он думал что все, кто оказывал влияние на русский народ — половцы, монголы и китайцы — лишь обогащали нас… Среди настоящих коммунистов, тех, кто знал марксизм из первых рук, у Гумилева неприятелей не было».

Политические взоры Гумилева придали в идеологическом смысле легитимность национализму, выросшему из коллапса коммунизма в финише 1980-х и начале 1990-х годов, придав научную (либо псевдонаучную) базу для многих теоретиков национализма. Его термины «пассионарность», «комплементарность», «суперэтнос» стали частью политического мэйнстрима, а его теории сейчас стали влиятельны, и их исследуют.

Его взоры поддерживают как русские консерваторы, так и другие постсоветские республики. Грузинские, киргизские и азербайджанские националисты именуют себя его последователями.

Лукьянов видел евразийство Гумилева продолжением СССР. «Факт в том, что евразийство, Евразия и СССР — это совсем второй мир, — сообщил он. — Со всем уважением, но Запад не осознаёт нас… Это огромная территория… Весьма жёсткий климат, и западный индивидуалист не сможет жить тут.

Исходя из этого появился коллективизм — особенная форма взаимоотношений».

Для человека, так много утратившего из-за СССР, Гумилев был на удивление огорчен его распадом. Как и многие другие бывшие осуждённые, он позднее стал одержим необычным патриотизмом, верностью отчизне (и кроме того режиму), похитившей у него здоровье, годы друзей и жизни. Эта разновидность Стокгольмского синдрома породила необычно необычные изучения.

В жизни Гумилев был сложной личностью, не поддающейся легкому раскладыванию по полочкам.

Но по окончании его смерти наследие присвоили себе те, кто применял его прекрасные, причудливые книги в демагогических целях. С репутацией ученого, предвидевшего распад СССР, теории Гумилева не так долго осталось ждать станут книжкой для восстановления СССР.

Источник: inosmi.ru