Как отрезал

Крестный отец акционизма Гюнтер Брус о самораспятии и Петре Павленском

Страшная бритва служила ему кистью, собственное тело — холстом, краской — кровь и все, что тело выделяет. Гюнтер Брус, легенда «венского акционизма» — самого кровавого и членовредительского направления в мастерстве ХХ века, приехал на открытие собственной первой персональной выставки Stoerungszonen («Территории повреждения») в берлинском музее Martin-Gropius-Bau. Корреспондент Ольга Гердт пообщалась с одним из основных нарушителей европейского самообладания 1960-1970-х.

«Прогулка»

В 1965 году живописец Гюнтер Брус, облившись белой краской и нарисовав тёмную линию, дробившую тело так, как словно бы это готовая вот-вот развалиться пополам статуя, отправился гулять по улицам Вены, но далеко не ушел, потому, что за внешний вид, оскорбляющий эмоции соотечественников, был остановлен милицейским.

Акция именовалась «Венская прогулка» (Wiener Spaziergang), и маршрут ее пролегал по центру города. Брус ничего не делал и ни к кому не приставал — он просто шел. «Людям было скорее все равно, они не обращали особенного внимания, — вспоминает Брус, — а милицейский задал вопрос, что это я делаю. Я заявил, что я — тут и произведение искусства гуляю. Как произведение».

Крамольная по тем временам идея, что живопись может выскочить из рамы и гулять по улицам, не поместилась в голове милицейского. Бруса по окончании проверки документов посадили в такси и послали к себе. Акцию фиксировали на кинопленку, а фотографии живописца в сопровождении стража порядка облетели всю землю и стали знаком двойных стандартов постнацистской Австрии. Сейчас одна из них — на афише первой персональной выставки Гюнтера Бруса в Берлине, в музее Martin-Gropius-Bau.

Живописца, перформера, графика, писателя, наиболее значимого идеолога экстремального акционизма знаменитостью сделала эта — самая невинная из всех его арт-провокаций.

«…и онанировал, распевая австрийский гимн»

На пресс-конференции в Martin-Gropius-Bau царит ностальгическое настроение.

 

«В то время, когда тебя приговорили за осквернение австрийских национальных знаков, сколько ты реально отсидел?» — задаёт вопросы Бруса директор музея. «Два месяца». — «Прекра-а-асно! — мечтательно тянет тут и директор же спохватывается под смех журналистов: — Другими словами не замечательно, что я говорю! Плохо, само собой разумеется».

77-летний Брус — дистрофичной, поясницы прямая, взор ясный — смеется, в то время, когда слушает, как куратор выставки Бритта Шмитц расписывает его практически 50-летней давности «шалости»: «Позже он порезал плечи бритвой, вымазался в фекалиях и онанировал в присутствии 400 человек, распевая австрийский гимн».

Обращение о не меньше известной, чем «Прогулка», «Акции 33» (33.Aktion), состоявшейся 7 июня 1968 года в рамках серии мероприятий «революция и Искусство» в университете Вены, куда живописцев-акционистов Гюнтера Бруса, Отто Мюля, Герхарда Рюма, Петера Вайбеля, Освальда Винера и других пригласили студенты-социалисты.

 

 

«Венская прогулка».

1965

Фото: Ludwig Hoffenreich / BRUSEUM / Neue Galerie Graz, Universalmuseum Joanneum

1/3

«Уни-акцию» бульварная пресса тут же переделала в Uniferkel — «уни-непристойность», открыв сезон травли живописцев. Гюнтера Бруса, проверив на психологическую вменяемость (признали здоровым), приговорили к шести месяцам колонии «за надругательство над национальными знаками и ущерб публичной морали». За Вайбелем, Винером и Рюмом он эмигрировал в Западный Берлин: ресторан EXIL в Кройцберге, где беглые живописцы основали «Правительство Австрии в изгнании» и фонтанировали проектами и идеями, хоть и провалился сквозь землю по окончании объединения двух Германий, но это сейчас берлинский культ. Обои с рисунком из пивных кружек для ресторана придумал в том месте же тусовавшийся живописец, композитор и литератор Дитер Рот (тот самый, что написал пьесу на 174 страницах, складывавшуюся из одного слова «Мурмель»), а самого Рота на потолке пивного зала в виде парящего божества изобразил Гюнтер Брус.

С «Островом свободы», как именовали Западный Берлин, складывалось лучше, чем с Веной.

Было радостно. Не смотря на то, что его первая акция на территории Германии — «Архитектура чистого сумасшествия» в Reiff Museum города Аахен — также обернулась скандалом: по окончании того как одну из зрительниц оторвало от отвращения прямо на представлении, Брусу угрожало обвинение в «нанесении физического ущерба».

Сбывались шутливые угрозы фотографа Людвига Хоффенрайха, причитавшего в 1965-м, в то время, когда Гюнтер Брус и Отто Мюль подготавливались к «Прогулке» — первой скромной попытке вывести акционизм из приватного (до этого тайно планировали по квартирам) в публичное пространство: «Дети, дети, по вам психушка плачет либо колония».

От «Архитектуры чистого сумасшествия», но, не осталось плохих запахов, одна лишь чистая красота, задокументированная в эстетских черно-белых фотографиях: Брус с долгой пшеничной челкой, падающей на глаза, в позе, как словно бы списанной с ню его любимого живописца Эгона Шиле, вспарывает ослепительно белую рубаху и оставляет бритвой долгий след на теле.

С визуально уничтожавшими тело самораскрашиваниями и мумификациями было покончено. Тело в акциях Бруса все больше обнажалось, демонстрируя ущербность и человеческую ранимость, оно кровоточило, пахнуло и было на большом растоянии от совершенства — от для того чтобы публику тошнило почему-то больше, чем от прошлых разваливавшихся на куски живых мертвецов, отсылавших к големам, мумиям, вампирам и другой высокохудожественной нежити экспрессионистского кино, другими словами к «мастерству», которому Брус заявил собственный анархистский бой, как и социуму, перед которым как словно бы ставил вопрос ребром: если вы не имеете возможность принять собственное тело таким, какое оно имеется, во всей его непристойности и ущербности, что и кого вы по большому счету способны принять?

Неугодное и неудобное, апеллировавшее к тем телам, что идеология национал-социализма объявляла неполноценными и подлежащими уничтожению, тело Гюнтера Бруса принадлежало лишь ему, и он имел возможность делать с ним все что захочет. Как Ван Гог со своим ухом. Но, напишет он позднее, «стать чемпионом супервангогизма я не горел».

Из экстремального акционизма Брус ушел. В 1970-м, по окончании известной Zerreisprobe («Репетиция разрыва»), более известной как «Последняя акция».

Гюнтер Брус

Фото: Andreas Pessenlehner / EPA

Из-за чего завязал? Да ну какой в том месте творческий кризис, отмахивается Брус. Все как у шахтеров либо полицейских: «Доктор заявил, что стало страшно.

А у меня была семья, и я желал возвращаться по окончании работы к себе живым и здоровым». У жены Бруса, Анни Брус, самую малость вторая версия, она озвучила ее в одном их совместном интервью, думается, ровно для мужа: «Мы тогда прочно ссорились — я легко уже не имела возможности выносить акции, в которых он себя калечил. У нас был ребенок. А он собирался прибить ноги к полу гвоздями.

Для меня это было уже через чур. И я сообщила: либо — либо».

«Я как шаман — знал, как отключить боль»

Zerreisprobe из всех записанных на пленку акций живописца постоянно собирает самое много зрителей. Так было в Вене годом ранее на громадной выставке, посвященной истории венского акционизма и его влиянию на всемирный перформанс, так и по сей день — в Берлине. Не вследствие того что люди мазохисты. Легко любой замечающий до последнего момента 25 мин. продолжающегося самораспятия живописца не имеет возможности поверить, что это не игра.

Брус подвергает себя экзекуциям, к каким готовится с хладнокровием и тщательностью выполняющего разработку врача. Отличие в том, что режет он не другого, а самого себя. Причиняет лезвием раны — зашивает, мочится в стакан — выпивает, зацепив кисти-ступни проволокой, растягивается в позе, напоминающей распятие, из раны на голове ручейком стекает кровь. Брус то истошно кричит, то ровным голосом требует публику дать зажигалку либо открыть окно.

Он обескураживающее спокоен совершает собственный дело, как каждый профи делал бы любое второе — к примеру, пек бы булочки. Обезболивание?

«Для замечающих это, возможно, было плохо, — говорит Брус, — но я готовься к боли и знал, как ее отключить, — это похоже на то, что делают шаманы, я действовал так же».

«Прямой шаманизм» — любимое выражение Бруса. «Прямой» свидетельствует ничего не символизирующий.

Шаманизм как род экзорцизма. Как воздействие, цель которого — освободиться от «Я». По сути, пункт четвертый манифеста Бруса: «Живописец формирует собственный тело как скульптуру, все менее похожую на него самого». Пункт шестой (последний) еще меньше: «Живописец заканчивает с собой и делается известным».

В том, что Брус не «первый начал», убеждает его же выставка в Martin-Gropius-Bau. Но уже не акции, а все, что он сделал позже: графика, иллюстрации, рукописные книги, живопись, картинки, журнальные обложки. Живописцы от Босха до Климта, чьей темой было поврежденное либо трансфорированное тело, становятся «предшественниками» и собеседниками Бруса акционизма, родословную которого он прописывает в цикле, посвященном Гойе, практически «от руки» и с библейскими интонациями: «Был Брейгель. Был Босх. За Брейгелем и Босхом пришел Гойя…» Никто точно не считал, но у Бруса не меньше 10 тысяч работ.

Будь то антиклерикальная сатира La Croce del Veneto, либо иллюстрации к Вильяму Блейку, либо скандальный цикл Irrwisch, трудящийся с перверсией и непристойностью, — целый его громадный «бумажный» период говорит о том, что акционизм как «психоанализ тела» («как Фрейд изучил душу, так я исследую плоть») на Zerreisprobe не закончился. Легко пережив собственную самую радикальную «телесную» фазу, он возвратился в традиции и границы холста.

 

 

«Членовредительство» (Selbsverstuemellung).

Вена, 1965

Фото: Gunter Brus

1/4

Брус не разорвался, но и не завязал.

Он выжил как живописец и сохранил семью. Времена изменяются. Бежавший из Вены тайно, ночью, с женой и двухлетней дочерью (соседи уже собирали подписи под петицией с требованием отобрать ребенка у сумасшедших перформеров), Брус сейчас — австрийское национальное достояние. На вопрос, не западло ли ему, мятежнику, брать премии, которыми сейчас щедро осыпает его австрийское страны, честно отвечает: нет, не западло, в случае если посчитать, сколько им с Анни было нужно перебиваться без стиральных автомобилей и машин.

соратница и Жена Анни (она принимала участие в самом первом перформансе Бруса 1964-го «Ана») также приехала на открытие выставки. Говорит, как охмуряла влиятельное лицо, дабы нелегалу-мужу, жившему в Германии без паспорта, выдали документы. «Он все не имел возможности осознать, как я могу жить с этим монстром? Но позже признал: «Шарм его жены меня переубедил»». Анни смеётся.

Семейство Брусов выглядит радостным. Практически святым.

«Еще вопросы имеется? — обращается к журналистам Брус. — Нет? Тогда я курить».

На перекуры он удирает с дочерью Дианой — у нее такой же весёлый глаз и птичий профиль. Они выглядят спевшейся парочкой. По смеху, что с промежутками раздается то из одного, то из другого зала «Гропиуса», можно понять, где как раз на данный момент Брус позирует телевизионщикам и фотографам.

Похоже, он все еще самую малость Ван Гог.

Петр Павленский

Фото: Сергей Ермохин / Интерпресс / ТАСС

«Нам до вашего Павленского было как до Луны»

На вопрос, изжил ли акционизм себя, был ли он нужен лишь чтобы преодолеть постнацистскую травму, Брусу приходится отвечать неизменно. Исходя из этого у него неизменно наготове формула: «Все зависит от страны и от режима». В Германии, к примеру, акционизм возвращается на новом витке и в новом качестве. Исходя из этого в осеннюю пору на фестивале Nordwind так ожидали Петра Павленского, но ровно в эти дни он поджег дверь Лубянки и отправился под суд. «Так выглядит русский версия „Прогулки“», — говорю я Брусу и задаю вопросы, что он думает о Павленском. «Это он кутался в колючую проволоку?» — уточняет Брус. Зашитый рот и прибитые к брусчатке Красной площади гениталии его не удивляют — и не такое делали.

А вот кокон из проволоки — это очень сильно. «Павленский — весьма храбрый человек. Само собой разумеется, для того, что мы делали, также требовалась смелость, но опасность, которой он себя подвергает, ни в какое сравнение не идет с той, какой подвергались мы. Все-таки это была послевоенная Австрия, фашизм в прошлом, так что реально отечественным судьбам уже нет ничего, что угрожало».

Источник: lenta.ru